сливались

               над каждой потерей,

и схватки

         вспыхивали

                   жарче полдня

за каждым диваном,

                  у каждой портьеры.

По этой

       анфиладе,

                приветствиями оранной

монархам,

         несущим

                короны-клады,-

бархатными залами,

                  раскатистыми коридорами

гремели,

        бились

              сапоги и приклады.

Какой-то

        смущенный

                 сукин сын,

а над ним

         путиловец-

                   нежней папаши:

"Ты,

    парнишка,

             выкладывай

                       ворованные часы-

часы теперича наши!"

Топот рос

         и тех

              тринадцать

сгреб,

      забил,

            зашиб,

                  затыркал.

Забились

        под галстук-

                    за что им приняться?-

Как будто

         топор

              навис над затылком.

За двести шагов...

                  за тридцать...

                                за двадцать...

Вбегает

       юнкер:

             "Драться глупо!"

Тринадцать визгов:

                  -Сдаваться!

                             Сдаваться!-

А в двери -

           бушлаты,

                   шинели,

                          тулупы...

И в эту

       тишину

             раскатившийся всласть

бас,

    окрепший

            над реями рея:

"Которые тут временные?

                       Слазь!

Кончилось ваше время".

И один

      из ворвавшихся,

                     пенснишки тронув,

объявил,

        как об чем-то простом

                             и несложном:

"Я,

   председатель реввоенкомитета

                               Антонов,

Временное

         правительство

                      объявляю низложенным".

А в Смольном

            толпа,

                  растопырив груди,

покрывала

         песней

               фейерверк сведений.

Впервые

       вместо:

              -и это будет...-

пели:

     -и это есть

                наш последний...-

До рассвета